Неужели мы всё-таки извинимся?

Появились сообщения, что «Катыньский вопрос» могут «снять» уже совсем скоро. Так, во всяком случае, пишет «Независимая газета»: «Ожидается, что решение по проблеме Катыни будет принято к визиту премьер-министра Владимира Путина в Польшу, который состоится в сентябре».

Это действительно, очень хорошая новость. Ее ждали почти семьдесят лет.

Напомню вкратце некоторые, как мне представляется, важные моменты этого дела.

В августе 1939 года Молотов и Риббентроп подписали в Москве договор и секретные протоколы к нему, что дало возможность Германии напасть на Польшу с Запада, а СССР – совершить Освободительный поход с Востока и занять территории, населенные в том числе украинцами и белорусами. Польша, «уродливое дитя Версальского договора», как государство прекратило свое существование, о чем с глубоким удовлетворением сообщил вышедший как раз тогда 46-й том Большой Советской энциклопедии (на букву «П»), а в географических атласах советских школьников территория к западу от Буга стала обозначаться просто «территорией государственных интересов Германии». Союзники промаршировали на совместном параде победителей в Бресте, но в дальнейшем, к сожалению, их дружба расстроилась (в основном из-за несовпадающе возросших аппетитов обоих). Нашей стране этот небезупречный с точки зрения внеклассовой морали союз впоследствии стоил от семи (по данным Сталина в 1946 году) до 43-х (по подсчетам ряда современных историков) миллионов жизней. Сейчас официально признана цифра в 27 миллионов погибших наших сограждан.

Но не будем отвлекаться и вернемся в 1939-й. Польская армия тогда получила приказ своего командования советским войскам сопротивления не оказывать и приказ этот, в целом, выполнила, хотя и отмечались попытки отдельных подразделений прорваться на территорию соседних государств, чтобы избежать плена. Но эти попытки были пресечены, польская армия обезоружена и рассортирована по лагерям НКВД, в структуре которого пришлось срочно создать специальное Управление по делам военнопленных во главе с капитаном госбезопасности Сопруненко. Потом часть контингента содержащегося в этих лагерях была переведена для участия в стройках социализма в восточные районы СССР, часть передана немецким союзникам, часть бесследно пропала.

В апреле 1943 года переставшие быть нашими друзьями немцы сообщили на весь мир, будто обнаружили в Катыньском лесу под Смоленском массовые захоронения поляков, ставших к тому времени, наоборот, нашими союзниками по антигитлеровской коалиции. Понятно, таким подарком фортуны немцам грех было не воспользоваться, и сформированная ими «международная комиссия» из «независимых» специалистов немедленно дала заключение о том, что расстреляны поляки были советским НКВД. Польское эмигрантское правительство в Лондоне выступило с заявлением недружественного нам характера, после чего Москва надолго разорвала с ним отношения, Черчилль предпринял героические усилия, чтобы как-то разрулить ситуацию, но, как говорится, осадок остался. Сталин, во всяком случае, «лондонским полякам» этого предательства так никогда не простил, что естественным образом отразилось на личной судьбе многих из них.

После освобождения Смоленска в Катынь прибыла уже советская комиссия во главе с академиком-хирургом Бурденко и при участии писателя-орденоносца Толстого. Надо ли говорить, что эта, подлинно объективная, комиссия полностью разоблачила наглую фальсификацию немцев, направленную на нанесение ущерба нашей Родине. Бурденко с Толстым неопровержимо доказали, что Гитлер попытался свалить на нас собственные зверства, и советская сторона даже хотела вставить этот эпизод в обвинительное заключение Нюрнбергского трибунала. Англичане с американцами от выполнения нашей просьбы с трудом уклонились (что у нас впоследствии трактовалось как желание выгородить фашистских извергов), но обвиняемым вполне хватило того, что они натворили, и без Катыни. Их повесили.

Так или иначе, хочу специально подчеркнуть, если кто не понял, советские юристы вполне осознавали: то, что было совершено в Катыни на Международный трибунал тянет по полной программе.

Но после войны по необъяяснимым причинам вопрос с бессудным расстрелом пленных поляков не поднимался ни в Москве, ни в Варшаве. Что обо всем этом думали в других странах, нас не волновало.

А потом в СССР грянула перестройка. Со всех сторон нам начали задавать неприятные вопросы. Опять всплыло слово «Катынь». Мой теперь уже покойный друг Гена Жаворонков напечатал в «Московских новостях» серию статей, за которые Польша, покончив с коммунистическим режимом, наградит Жаворонкова орденом.

Старое вранье было названо враньем. Стоять на вранье стало невыносимо трудно.

И в 1990-м (ровно через полвека) Советский Союз впервые признал факт своей ответственности за расстрел нескольких тысяч польских офицеров, попавших в советский плен осенью 1939 года. В 1992-м Ельцин передал полякам копии некоторых документов по этому делу (два года назад в ряде наших изданий злорадствовали по поводу того, что в Варшаве эти копии якобы потеряли). В 1997-м Фонд А.Н. Яковлева издал огромный том из рассекреченных к тому времени «катыньских» материалов. Факт, как говорится, состоялся.

Что же это были за материалы?

Достаточно сказать, что среди них опубликована записка Берии, адресованная Сталину весной 1940 года. «В лагерях для военнопленных, – писал нарком внутренних дел генеральному секретарю, – содержится всего 14.736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков… Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами Советской власти, НКВД СССР считает необходимым… дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек… рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания – расстрела… Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…»

На записке, воспроизведенной в книге факсимильно, четыре размашистых, поперек страницы, подписи: Сталин, Ворошилов, Молотов, Микоян. Еще двое одобрили предложения НКВД путем опроса – Каганович и Калинин (их фамилии – на полях, почерком секретаря). 5 марта 1940 года решение было оформлено как постановление Политбюро N П13/144.

Согласно нему, судьбу пленных поляков поручили специальной «тройке» в составе двух замов наркома внутренних дел – Кобулова и Меркулова, а также начальника 1-го спецотдела того же наркомата Баштакова. Кобуловым лично Сталин заменил первоначально предложенного Берию. Мотивы замены неизвестны.

Пленные поляки тем временем окончательно распустились. В Старобельском лагере группа полковников даже «заявление» написали: «Просим ответить нам, каково отношение к нам Правительства СССР, а именно: 1. Считаемся ли мы военнопленными? Если так, то мы просим обращаться с нами на основании принятых всеми правительствами правил относительно военнопленных… 2. Если мы – арестованные? Тогда просим уведомить нас, за какое преступление мы лишены свободы и предъявить нам формальное обвинение. 3. Если мы задержаны (интернированы). Просим выяснить нам, какие наши действия вызвали это ограничение нашей свободы, тем более, что мы были задержаны на польской территории?..»

Ну и так далее. Про больных товарищей, про людей преклонного возраста, про возможность переписываться с родственниками…

Ишь ты!.. «Просим выяснить нам…»

Из лагерей «закоренелых, неисправимых врагов Советской власти» перевезли в тюрьмы Харькова, Смоленска и Калинина. В книге есть показания допрошенного в начале 90-х бывшего начальника Калининского УНКВД Токарева. «Из камер поляков поодиночке вели в «красный уголок», то есть в ленинскую комнату. Там сверяли данные… Надевали наручники, вели в приготовленную камеру и били из пистолетов в затылок. Вот и все…» В расстрелах участвовали около тридцати человек, руководил присланный из Москвы начальник комендантского отдела НКВД СССР Блохин. Перед первым расстрелом, вспоминает Токарев, «Блохин надел спецодежду: кожаную коричневую кепку, длинный того же цвета кожаный фартук, такие же перчатки с крагами выше локтей… Через вторую заднюю дверь трупы выносили из камеры и бросали в крытые грузовики. Затем 5-6 машин увозили тела к месту захоронения в окрестностях села Медное. Это рядом с дачами УНКВД, с одной из моих двух дач. Место выбирал Блохин. Он же привез из Москвы двух экскаваторщиков…»

А начальник Калининского УНКВД посылал в Москву ежедневные короткие шифровки. Типа: «Исполнено 343»... «Исполнено 212»…

Так же ударно коллеги Токарева работали и в Харькове, и в Смоленске. Справились быстро. Сведения о награжденных за участие в спецоперации в книге отсутствуют, но без правительственных наград, полагаю, не обошлось. Из других источников можно, например, узнать, что уже упоминавшийся капитан ГБ Сопруненко, один из руководителей «разгрузки» трех лагерей, именно тогда, в апреле 1940-го, был удостоен ордена «Знак почета».

Что еще? В 1959 году тогдашний председатель КГБ Шелепин написал (от руки) совершенно секретную записку первому секретарю ЦК Хрущеву. Шелепин просил разрешения уничтожить все учетные дела на расстрелянных поляков: «Для Советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности…» Шелепин подчеркивал, что «расконспирация проведенной операции» грозит «нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катыньском лесу существует официальная версия… все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами…»

Шелепин, кстати говоря, имел лучшее в стране гуманитарное образование – закончил прославленный ИФЛИ, Институт философии, истории и литературы. Наверное, именно поэтому даже слово «расконспирация» написал без грамматических ошибок.

«Официальной версии» мы твердо держались, повторяю, до Горбачева. При Ельцине по факту расстрела польских офицеров было возбуждено уголовное дело. При Путине прокуратура его закрыла; в октябре прошлого года после рассмотрения кассационной жалобы в Верховном суде, это решение вступило в законную силу. Верховный суд счел, что истек срок давности, ибо основываться в данном случае надо… на Сталинском уголовном кодексе 1929 года (а на чем же еще, скажите на милость?). Кроме того, дело было прекращено и по иным обстоятельствам, в том числе «за смертью лиц, которые подлежат привлечению к ответственности» (тот же ветеран госбезопасности генерал-майор Токарев Д.С. прожил долгую жизнь и умер персональным пенсионером в 1993-м, ветеран госбезопасности генерал-майор Сопруненко П.К. умер персональным пенсионером в 1992-м). Ранее Главная военная прокуратура РФ отказалась представить полякам материалы своего расследования, аргументируя это государственной тайной. Большинство из 183 томов имеют гриф «секретно» и «совершенно секретно».

Одним словом, Россия энергично вставала с колен, и говорить о Катыни вновь стало признаком дурного тона.

А то, что полякам все это не нравится, наша официальная пропаганда трактует как яркий пример недостойной политизации истории и антироссийской направленности их политики вообще.

Убили и убили. Будто своих мы мало поубивали!..

Вот и в той же Катыни лежат сейчас отнюдь не одни поляки: это было место массовых расстрелов и тайных захоронений и в 1937-м, и в 1938-м, и в 1939-м. Своих мы даже и не посчитали-то толком.

Ну и что?

…Вообще-то, самое главное – решить: живем ли мы в ДРУГОЙ стране и считаем ли совершенное ТОГДА – отвратительными преступлениями, за которые нам стыдно просто как потомкам отвратительных преступников. Или – мы живем в ТОЙ САМОЙ стране, где сотрудники тайной полиции не стесняются и сегодня называть себя – чекистами, где ЭТОЙ историей предписано исключительно – гордиться, а дела семидесятилетней давности «секретятся» исключительно для того, чтобы не потревожить память о палачах и сохранить их доброе имя. Что ж, тогда мы обязаны не только стыдиться Сталина, но и отвечать за то, что он сделал.

Стыдиться – не умеем. Отвечать – не хотим. О чем идет речь – не понимаем.

«На все, что мы говорим Польше – они нам: Катынь. Считают, что русские такие варвары, что это просто не могли быть не они. Никто не знает о том, что Юзеф Пилсудский совершил поход на Киев в 1920 году, и тут же был увенчан венком Стефана Батория. Мечтал о походе на Москву. Это было во время гражданской войны, там были расстреляны больше 100 тысяч наших красноармейцев, больше чем в Катыни поляков… У министра иностранных дел Юзефа Бека в кабинете стоял портрет Гитлера, он с ним вел переговоры и предлагал ему поход на Украину. Польша не была невинной жертвой… Я тоже хотела бы дожить до того, когда мы могли бы с достоинством давать ощутимо отпор оскорблениям, и так чтоб не повадно было впредь».

Не повадно было впредь… Что – не повадно?

Я процитировал профессиональную патриотку Наталию Нарочницкую, теперь ведь она у нас член президентской «Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Конечно, хочется в связи с этим, чтоб Нарочницкая все-таки поподробнее рассказала о стотысячных расстрелах красноармейцев в казематах Пилсудского. И внятно объяснила: причем здесь Стефан Баторий? И то, что польский министр иностранных дел действительно вел переговоры с «портретом Гитлера», его действительно не украшает. Но ведь наш собственный нарком, повторяю, не только вел точно такие же переговоры, но и успешно (в отличие от Бека) их завершил. И обменивался потом с союзниками поздравительными телеграммами по поводу общей победы, «скрепленной кровью» и «окончательно» стершей Польшу с карты Европы…

Ох, чует мое сердце, наборется Нарочницкая с фальсификациями, ох, наборется…

Нам же остается, как обычно, – надеяться на Путина. Он однажды побывал в московском Бутово – на месте, где тоже свалены в безымянные ямы жертвы сталинских репрессий, и даже сказал вполголоса: «Непостижимо!..» – так, во всяком случае, свидетельствуют корреспонденты из «кремлевского пула».

Хотя, с другой-то стороны, распад именно ТОЙ страны он же назвал «крупнейшей геополитической катастрофой века», и на фоне этой катастрофы судьба всех расстрелянных (поляков ли, русских ли, татар ли, евреев) может, действительно, показаться не стоящей внимания мелочью. По-прежнему не представляющей «ни оперативного интереса, ни исторической ценности», как, мы помним, с подлинно чекистской определенностью выразился один из путинских предшественников на лубянском посту.

Так или иначе, подождем до сентября.

Павел Гутионтов

«Деловой вторник», 30 июня 2009 г.